Как был бродячим философом, так и остался

Крылья и их девочка.

Современная сибирская сказка.

Одна девочка жила в большом, дымном, туманном, сыром городе на берегу большой и холодной сибирской реки. Она росла в одном из самых странных мест этого большого и странного города, в маленькой комнате, в доме, который был наполнен такими же маленькими комнатами. В некоторых комнатах жили нормальные грустные и бедные люди, в других веселились, пили водку, кололись, убивали и умирали…

Девочка росла, ходила в школу, иногда болела, иногда даже любила свой странный город и свой странный дом и жалела населяющих это место людей.

У девочки была мама. Мама очень любила девочку, но у неё не было денег, и она не умела их заработать. Поэтому всё, что было у девочки, кроме маминой любви — любимое кресло, телевизор и музыка.

В любимом кресле было так удобно свернуться калачиком и почувствовать себя маленьким пушистым зверьком, то ли кошкой, то ли собакой… Это пока ещё девочка была совсем маленькой. А потом, когда девочка подросла и кресло стало маленьким, ей было уютно слушать музыку и смотреть телевизор.

В телевизоре были замечательные молодые мужчины, сильные, добрые и смелые, которые умели лихо фехтовать, выручать друзей и петь красивые песни. Которые никогда никого не предавали и убивали только врагов. А в музыке говорилось о том, что где-то есть мир, в котором нет бедности, зависти, ревности, а если даже и есть, то это всё ненадолго. Мир, которым правит любовь и в котором каждый человек рождён для счастья.

А ещё у девочки иногда болела спина. Врачи говорили маме, что это выступают лопатки, что это искривление позвоночника, и это можно и нужно лечить. А если лечить не получится, то нужно признать девочку инвалидом. А это на самом деле росли крылья.

Потом девочка научилась смотреть свой внутренний телевизор и слушать свою внутреннюю музыку. Что-то из своей внутренней музыки она научилась складывать в стихи и петь эти стихи, называя песнями под гитару. А внутри симфонический оркестр играл вместе с ангельским хором. Хотя откуда бы взяться в этом странном городе, да и в этом странном доме ангельскому хору? Даже симфонический оркестр выступал нечасто. А по телевизору, когда не показывали правильных людей, показывали кошмары. Несколько разных, но часто.

А когда она уже почти научилась смотреть свой внутренний телевизор, ей встретились люди, утверждавшие, что бывает правильное телевидение, и правильное кино, и даже, может быть, правильная музыка. Однажды девочка заразила этих людей своим любимым кошмаром. В этом кошмаре рассказывалось про людей, у которых на спине почему-то вырастали крылья. И они хотели летать, но научить их было некому. И про специальную больницу, в которой эти крылья отрезали. И про маленькую девочку, которая однажды испугалась такой перспективы, захотела выйти в окно и улететь…

А потом девочка повзрослела. И уехала в столицу. И захотела замуж. Иногда так захотела, что не хотелось жить. Иногда так не хотелось жить, что и не жила. Иногда так не жила, что даже приезжали врачи. И пытались лечить от «повзрослела» или от «столица» или даже от «девочка». А спина болела, и крылья за спиной очень хотели распуститься. Но в столице уже давно привыкли к муляжам крыльев на спинах сгорбленных девочек, и над девочкой смеялись.

Один умный человек присоветовал ей привязать к спине сковородку. А другой умный человек вздумал в воспитательных целях бить её по спине сковородкой. Сковородка, как известно, плоская, и если ей бить достаточно долго, все искривления выправляются.

А она продолжала слышать музыку. И записывала её, как водилось в старину, перьями. Гусиных перьев в «комплектах юного поэта» в наши времена в магазинах не продают, но она иногда находила перья у себя за спиной. Каждый раз тогда было очень больно. Каждый раз получалась грустная, жалобная, трагическая песня о маленькой девочке, затерявшейся в столице.

Иногда её соблазняли окна. Окна, в которые хотелось выйти. А её друзья, оставшиеся в том странном сыром закопчённом городе, снимали кино про маленьких девочек, у которых получалось выйти в окно, и про крылья, которые у некоторых растут. А она слышала странные слухи про своих друзей и думала, что они теперь совсем в телевизоре. И ещё хуже — что они озаботились деньгами на новый телевизор и совсем перестали слышать музыку.

Однажды окно соблазнило её совсем; но сковородка за спиной в окно не пролезла. Приехавшие врачи снова начали было лечить её от «столица», но вовремя испугались и отправили домой.

Домой её везли очень долго, потому что с тех пор, как она уехала в столицу, по стране намело огромное количество сугробов. Потому что в этой стране бывает зима. А её мама продала маленькую комнату в странном доме и купила маленький домик в странной деревне, среди сугробов, где и ждала свою девочку. А иногда даже приезжала в столицу напомнить о том, что есть дом и что в доме ждут. А её друзья продали все свои телевизоры, чтобы её встретить и согреть, хотя бы недолго (потому что кто может согреть маленькую девочку, кроме родной мамы?)

Девочка сидит в мамином доме, в кресле, у телевизора, и плачет. И вспоминает разные песни. У неё болит спина. Если по крыльям бить очень-очень долго сковородками, им становится очень больно, ими уже совсем трудно даже пытаться взмахнуть. Но девочка знает, что у неё — получится.

Хотя бы потому, что те, кто написал эту сказку, её очень-очень любят.

 

Я мог бы писать стихи, быть Культурным Героем,
склонять по глаголу в сутки, не зная строя
иных глаголов, а также и прочих масок,
а также -- Как Это Мило -- рассказывать сказки!
Я мог бы, конечно, любить и дарить несчастье;
считаться мобильным, что плюс при любой власти;
я мог бы когда-нибудь чёрту отдать душу,
но -- поздно и незачем. Сам не возьму. Слушай:
"Мгновенье! На месте -- стой! Раз, два!"
Командуй, фельдфебель Фауст! Склоняй слова!
Глаголы шуруй вдогонку, греми пером,
свети неразумным потомкам за свой боржом!
Но это мгновенье не с ним, не со мной, посторонним.
О счастье спроси вон у той, у стаи вороньей.
А я остаюсь навсегда одиноким прохожим,
и -- вот что прекрасно -- совсем на себя не похожим!
Эпитафия проектному мышлению
Давайте, восстановим Вавилонскую Башню!
Давайте говорить на Всеобщем Языке!
жалеть о Будущем, мечтать о Вчерашнем,
бежать на свидание с тюльпанами к реке!
Можно одичать или сделаться домашним,
забыть о несчастьях как о дальнем далеке,
но можно достроить Вавилонскую Башню
и заговорить на Всебщем Языке!
Разумно быть безумным, неразумно быть счастливым,
полезно быть сытым и с пустой головой,
молиться на кухне на пирог с черносливом,
стирать свою Карму и гордиться Судьбой,
старательно строить Вавилонскую Башню,
старательно болтать на Всеобщем Языке,
быть честным и сильным, но казаться уставшим,
и помнить о жизни, как о милом пустяке.
Но знайте и о тех, кто пахал свою пашню,
и о тех, кто умер с мечом в руке,
пока вы строите свою Вавилонскую Башню
и говорите на своём Всеобщем Языке!
Вторая песня для кинопроекта "Птицы"
Поднимись! И ещё раз на небо
посмотри! Помнишь песню крыльев?
Это вкус молока и хлеба,
память детства и песня силы!
Это страх о последней потере:
рана птицы, убитой в полёте.
Это вера, но после неверия,
вечность ветра в единственной ноте.
Ясновидцам прозрачны тучи;
даже ночью им Солнце светит.
Кто сказал, что ты невезучий,
что ещё не поймал свой ветер?
Поднимись! И почувствуй дыхание
над землёй, под небом неровным.
Вспомни ветра безумное знание:
удержись, оторвись и вспомни!

Я мог бы писать стихи, быть Культурным Героем,
склонять по глаголу в сутки, не зная строя
иных глаголов, а также и прочих масок,
а также -- Как Это Мило -- рассказывать сказки!
Я мог бы, конечно, любить и дарить несчастье;
считаться мобильным, что плюс при любой власти;
я мог бы когда-нибудь чёрту отдать душу,
но -- поздно и незачем. Сам не возьму. Слушай:
"Мгновенье! На месте -- стой! Раз, два!"
Командуй, фельдфебель Фауст! Склоняй слова!
Глаголы шуруй вдогонку, греми пером,
свети неразумным потомкам за свой боржом!
Но это мгновенье не с ним, не со мной, посторонним.
О счастье спроси вон у той, у стаи вороньей.
А я остаюсь навсегда одиноким прохожим,
и -- вот что прекрасно -- совсем на себя не похожим!
(февраль 2002)

Давайте, восстановим Вавилонскую Башню!
Давайте говорить на Всеобщем Языке!
жалеть о Будущем, мечтать о Вчерашнем,
бежать на свидание с тюльпанами к реке!
Можно одичать или сделаться домашним,
забыть о несчастьях как о дальнем далеке,
но можно достроить Вавилонскую Башню
и заговорить на Всебщем Языке!
Разумно быть безумным, неразумно быть счастливым,
полезно быть сытым и с пустой головой,
молиться на кухне на пирог с черносливом,
стирать свою Карму и гордиться Судьбой,
старательно строить Вавилонскую Башню,
старательно болтать на Всеобщем Языке,
быть честным и сильным, но казаться уставшим,
и помнить о жизни, как о милом пустяке.
Но знайте и о тех, кто пахал свою пашню,
и о тех, кто умер с мечом в руке,
пока вы строите свою Вавилонскую Башню
и говорите на своём Всеобщем Языке!
(май 2002)

Поднимись! И ещё раз на небо
посмотри! Помнишь песню крыльев?
Это вкус молока и хлеба,
память детства и песня силы!
Это страх о последней потере:
рана птицы, убитой в полёте.
Это вера, но после неверия,
вечность ветра в единственной ноте.
Ясновидцам прозрачны тучи;
даже ночью им Солнце светит.
Кто сказал, что ты невезучий,
что ещё не поймал свой ветер?
Поднимись! И почувствуй дыхание
над землёй, под небом неровным.
Вспомни ветра безумное знание:
удержись, оторвись и вспомни!
(август 2002)